Двадцать два года назад в Санкт-Петербурге, в театре Ленсовета, уже ставили «Оскара и Розовую даму». Фокус там был на минимализме. Все роли в спектакле исполняла Алиса Фрейндлих, а сценография сводилась к отдельным мелким деталям. Филипп Гуревич, перенеся эту же вещь в пространство сцены в прошлом году, остался верным себе. В его версии история сохранила лаконичность, но обрела новые оттенки.
Фабула истории известна с первых секунд спектакля: мы точно знаем, что Оскар умирает. Казалось бы, у истории обречённого мальчика в больнице, полной таких же несчастных детей и не менее несчастных взрослых, не может быть лёгкого, светлого тона. Однако и у книги, по которой создавалась постановка, и у самой постановки удивительное свойство. «Оскар и Розовая дама» звучит скорее, как сессия у терапевта, а не как выбивающий слезу репортаж о трагедии.
Стоит признать, что здесь воедино сошлись и первоисточник, и тонкая способность Гуревича: он хорошо умеет заворачивать горе и мрак в красоту и свет. А горя в спектакле хватает, притом не всегда очевидного.
Это не просто история про смерть. Она про любовь, взаимную и не взаимную. Несбывшиеся планы, уходящие года, непонимание и жестокость между самыми близкими людьми. По тексту книги Оскар и его сиделка, одинокая бабушка Роза, которую сам мальчишка зовёт «Розовой дамой», пишут Богу, но это никак не соотносится с какой-либо определённой организованной религией. Это разговор про нестабильность веры и отношение к смерти как таковой.
Гуревич и его команда виртуозно используют цвета и тип освещения, то бросая зрителя в холод, то снова согревая. Если искать близкие по времени и понятные параллели, можно вспомнить «Парфюмера» Тома Тыквера. Там в самом начале в кадре есть крупные планы источников сильного запаха, ассоциации с которыми есть у каждого: кофе, рыба, свежие специи. Из-за этого зрителю начинает казаться, что у киноленты есть свой аромат. В «Оскаре и Розовой даме» в моменты отчаяния и одиночества свет становится тусклым и холодным, как мерцающая сквозь толщу воды больничная лампа. Встреча Рождества в безопасном месте с любящими людьми залита тёплым градиентом от зелёного к красному, как будто светится старая гирлянда.
Ассоциации работают и в сценографии: она словно объединяет детскую площадку с обшарпанной автобусной остановкой. И то, и другое — лиминальные пространства, пусто и неестественно выглядящие без людей в них. Больничная палата здесь скорее такая же внятная, весомая идея, как мысль о смерти, чем напрямую высказанная вещь.
И Виктория Толстоганова, и Светлана Иванова создают одновременно нелепые и мудрые образы, на грани между серьёзной драмой и детской игрой. Розовая дама — многоликое создание без возраста, потому что ей приходится воплощать идеи и рассказывать их Оскару понятным ему, почти сказочным языком. Настоящую, одинокую, отчаянно жалеющую мальчика бабушку Розу нужно суметь разглядеть под слоями этой сказки — и Светлане Ивановой удаётся показать это без фальши. В свою очередь, Виктории Толстогановой удивительно к лицу образ искреннего мальчика, который ещё не знает, что такое жизнь, но очень хорошо понимает, что такое смерть.
История, которую они в итоге рассказывают, делает очень больно. Но после неё легче дышится, как после хорошей сессии у терапевта. Хочется сопереживать. Хочется жить и делиться этим с близкими людьми. У Гуревича и команды спектакля получилось перенести на сцену главную мысль первоисточника: это не рассказ о смерти и горе. Это история о понимании и спасении. Причём не в христианском, а просто в человеческом смысле.
