Существуют понятия, которые кажутся несовместимыми, но, чем больше о них задумываешься, тем сильнее кажется связь между ними. Скульптура и проповедь. Бетон и архаика. Древние образы и современные интерьеры.
Владимир Негодяй (Negodiai), поэт и скульптор из Калининграда, совмещает всё это в своих работах. Не имея специального художественного образования, он создаёт из бетона образы, которые одинаково органично смотрелись бы и в языческих культурах, и как часть белокаменного церковного барельефа где-нибудь в Новгороде XII века. Начиная с 2020 года Владимир создал, организовал и реализовал множество проектов в Калининградской области, основал NEGODIAI CREATIVE GROUP и был внесён в список «Anklav. 100 Most Creative Russians (Лидеры креативных индустрий)»
Мы поговорили с Владимиром не столько о его искусстве и истоках идей, сколько о том, как скульптура может выстроить живой диалог со зрителем.
О форме и языке
Мой путь начался достаточно далеко от искусства – с духовной семинарии. Я всерьёз готовился к церковному служению и глубоко погружался в эту систему. В какой-то момент я понял, что не готов идти этим путём до конца, но сама оптика, взгляд на человека, на внутренние процессы, осталась со мной.
Дальше была достаточно жёсткая, «земная» жизнь: армия, завод, бизнес. И только в 2020 году я впервые попробовал себя в скульптуре. У меня не было художественного образования, не было среды, был только внутренний импульс. За первые месяцы я сделал несколько десятков работ и просто вышел с ними в мир. И довольно быстро понял, что это мой язык.
У меня есть международный проект underground mask: маски, размещенные на улицах городов по всему миру. Сейчас я постепенно перехожу к другому формату, где работа – это не только визуал, но и смысл, который «догоняет» тебя уже после. Мне важно делать искусство доступным не в плане цены, а в плане восприятия, чтобы оно работало не только для подготовленного зрителя.
Об ошибках
Главная ошибка – думать, что искусство существует отдельно от реальности. Я довольно быстро понял, что, если хочешь жить за счёт своего искусства, ты должен понимать не только форму, но и рынок, коммуникацию, продвижение.
Вторая частая ошибка – попытка понравиться. В какой-то момент начинаешь подстраиваться под ожидания, и работа теряет нерв.
И третье – иллюзия, что «ещё рано выходить». На самом деле выходить нужно максимально быстро, даже с сырой формой. Потому что только через реальный контакт с людьми ты понимаешь, что ты вообще делаешь.
Если коротко: искусство начинается там, где заканчивается комфорт.
О системе и спросе
Если говорить честно, классическая система – галереи, союзы, – для меня не была определяющей. Я изначально строил свою траекторию как коммерческий художник: работа с бизнесом, коллаборации, частные заказы, публичные проекты. В этом плане сейчас возможностей даже больше, чем раньше, особенно если ты умеешь упаковывать и доносить свою идею.
Но есть нюанс: никто тебя не ждёт. Нет системы, которая возьмёт и «сделает» тебе карьеру. Всё строится своими руками.
Поэтому вопрос не в том, есть ли рынок для такого искусства, а в том, умеешь ли ты с ним работать. Сейчас я немного меняю свои взгляды, смотрю также и в сторону галерей. Сегодня художник всё меньше может позволить себе существовать в изоляции. Реальность требует включенности, в контекст, в диалог, в экономику. Но при этом остаётся важным не потерять точку, из которой ты вообще говоришь. Для меня эта точка всегда связана с попыткой честного разговора.
О масках
Мне часто говорят, что мои работы напоминают артефакты какой-то утраченной или даже несуществующей культуры. И, возможно, в этом есть правда.
При этом сам образ маски, конечно, универсален, он присутствовал практически во всех культурах, в разное время и в разных формах. Это один из самых устойчивых символов, через который человек говорит о себе и одновременно скрывается. Но я не отталкиваюсь от конкретных визуальных источников или исторических форм. Скорее, меня интересует архетип, нечто, что существует глубже культурных различий. Простые, почти первичные образы, которые считываются интуитивно.
В этом смысле на меня больше повлияла не история искусства, а опыт духовной среды, в которой я находился. Семинария дала мне понимание символа как носителя смысла, а не украшения – и не ответы, а способ смотреть вглубь, а не на поверхность. Меня по-прежнему интересует не форма как таковая, а то, что за ней скрыто: внутреннее напряжение, выбор, страх, вера. В этом смысле я не ушёл из духовности, я просто сменил инструмент. Поэтому мои работы – это не цитаты и не стилизации, а попытка нащупать форму, которая выглядит так, будто она «всегда была», даже если её никто раньше не делал.
Маска для меня, это не образ, а состояние. Это точка между внутренним и внешним, между тем, что человек показывает, и тем, что остаётся скрытым. В этом есть и хрупкость, и сила одновременно. Возможно, именно поэтому этот образ оказался таким живучим в моей работе. В моём опыте нет плавного перехода в искусство, скорее это был разрыв. Между достаточно жёсткой, структурированной реальностью и необходимостью говорить о вещах, которые в неё не помещаются. Скульптура стала способом этот разрыв удержать и оформить.
О заимствованиях
Был довольно показательный кейс: мои работы начали копировать в разных странах. В Иране это приобрело почти массовый характер. Там несколько десятков человек воспроизводят мои формы. Похожие случаи были в Литве, Казахстане и в России, в Сибири.
С одной стороны, это странное ощущение: видеть, как твой язык начинает жить отдельно от тебя. С другой, это, наверное, один из признаков того, что ты идешь в правильном направлении. Это успех!
Примеры скопированных работ: фото из Литвы (слева) и Ирана (справа).
Какого-то полноценного диалога с этими авторами не случилось. Причины, в целом, понятны: визуальная простота создаёт иллюзию, что это легко повторить. Но с моим материалом не так просто работать, поэтому они используют другие материалы. Например, в Иране это папье-маше. И буду откровенен: они используют эскизы, но не могут воспроизвести мою форму полноценно.
При этом есть важный момент: несмотря на копии, люди, которые действительно хотят оригинал, в итоге приходят ко мне. Потому что за формой стоит не только внешний вид, а процесс, рука, и внутренняя логика, которую невозможно скопировать до конца.
О прямой речи
Мои работы изначально создаются как «живые объекты»: им важно быть в пространстве, где есть человек. Это могут быть частные интерьеры, общественные пространства, рестораны, отели – любые места, где есть поток людей и эмоций.
Мне интересно, когда скульптура становится точкой контакта: когда с ней фотографируются, её трогают, обсуждают. В идеале работа не должна быть «просто декором». Она должна немного мешать, выбиваться, цеплять, создавать напряжение. Потому что именно в этом напряжении и происходит диалог.
Мне кажется, сегодня человек почти перестал слышать прямую речь, особенно если она звучит как наставление. Поэтому я всё чаще думаю о скульптуре как о форме тихой проповеди. Без давления, без морали, но с возможностью остановки. Я называю это для себя «скульптор от Бога» – не в религиозном, а в функциональном смысле. Как попытку говорить с человеком о главном через визуальный опыт, минуя сопротивление.
О ваянии через разрушение
Я работаю с разными материалами, но для масок работаю преимущественно с ячеистым бетоном. При этом я не использую его как материал для отливок: мне неинтересно тиражирование в классическом смысле. Меня всегда привлекала простота формы, но не как эстетика, а как честность. Чем меньше в объекте лишнего, тем сложнее за ним спрятаться.
Мой процесс – это ваяние через разрушение. Я отсекаю всё лишнее, пока не остаётся только суть. В этом смысле процесс для меня ближе к освобождению формы, чем к её созданию.
Минимализм в моём случае, это не стиль, а попытка убрать всё, что мешает прямому контакту. Мне важно, чтобы человек не просто «смотрел» на работу, а оказывался внутри небольшого внутреннего сдвига. Даже если он не может его сразу сформулировать. Потому что настоящее взаимодействие с искусством, как мне кажется, всегда происходит чуть позже, уже вне галереи или пространства.
В этом есть определённая честность: у тебя нет возможности «исправить» через заливку или повтор. Каждое движение – окончательное. Думаю, именно поэтому работы сохраняют ощущение живого присутствия. В них остаётся след процесса – неидеальность, напряжение, момент выбора. Для меня это принципиально: скульптура должна не выглядеть сделанной, а ощущаться найденной.
