Новая выставка современного петербургского художника Максима Королькова условно разделена на три сектора: детство, зрелость и старость. По хронологии было бы логичным начинать с детства, но, когда заходишь на выставку, оказываешься во «взрослой» секции, и только потом проходишь к двум другим. Создаётся впечатление, что зритель заходит в своем нынешнем, взрослом состоянии, а потом есть выбор: оглянуться назад или посмотреть вперед.
В своем творчестве Корольков обращается к уязвимости и внутренней стойкости человека. Его картины исследуют, как травмы, утраты, сопротивление, старение отражаются в теле и формируют человеческую идентичность. Художник сознательно избегает единого узнаваемого стиля. В его живописи академическая школа сочетается с интересом к скульптурности форм и театральности. Его работы можно увидеть как в росписях Храма Александра Невского, так и в частных коллекциях в России, Китае, США и Великобритании.
Наш разговор с тут же перешедшим на «ты» Максимом начинался как обычная беседа о выборе призвания — и перетёк в откровенную историю о его моделях и талисманах.
Ты всегда знал, что искусство — это «твоё», или пробовал разные направления, прежде чем понять, чем именно хочешь заниматься?
Вообще я очень сильно хотел стать пианистом. Помню, в детском саду нас сажали в кружок перед тихим часом и спрашивали, кто кем хочет стать. И там через одного – пожарный, полицейский, пожарный, полицейский… Я думаю: я сейчас как скажу «пианист», и меня потом «замочат» подушкой. Из-за этого я даже родителям не говорил, кем хочу стать. А в художку я пошел, потому что меня туда запихивали: сначала учительница рисования, потом одноклассники, хоть я и стеснялся. Вообще я рисовал с детства: у меня папа с братом очень хорошо рисуют. У папы не было художественного образования, он просто брал и начинал рисовать, без единой помарки, сразу идеальные пропорции.
Часть моей семьи — из донских казаков, а часть с Урала – город Верхняя Тура, маленький, всего восемь тысяч жителей. А мой прапрадедушка был политическим ссыльным из Петербурга – это единственное, что я про него знаю, к сожалению, записи пропали. Я поступил сначала в художественное училище в Екатеринбурге (Свердловское художественное училище им. И. Д. Шадра — прим. ред.), а потом уже оттуда сюда (Санкт-Петербургский государственный академический институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина — прим. ред.). Я думал, если не поступлю с первого раза, больше не поеду позориться. Поступил, но был в самом конце списка, потому что было очень много натасканных, приезжавших на курсы, уже учившихся несколько лет. А тут я.
А какая у тебя была выпускная работа?
Это была грустная серия из четырёх работ. Я тогда носил эскизы, близкие к моим нышеним идеям, но мне сказали: давайте вы это там будете сами с собой тихонечко делать, а нам что-нибудь такое…
…а нам для Петербурга нужно драматичное и печальное.
Да. Я ещё попал на такое время, когда там было много стареньких профессоров. И когда они были молодые, они были смелые, резвые – я про них слышал, я к таким и шёл. Но к тому моменту они уже стали закрытыми и просили грустное. Тот, к которому я в итоге выбрал пойти, «топил» за идею в картине, за то, как выразить в ней что-то внутреннее, а не только внешний образ.
Расскажи, пожалуйста, про саму выставку и как родилось её название.
Вообще из трёх моих состоявшихся выставок эта – максимально приближенная к тому, как я представлял в голове. У нас было очень красивое открытие, приглашенные гости, пианист, блестящий пиджак в стиле Майкла Джексона. Я так переживал за выставку, даже родителям ничего не говорил, только накануне уже сбросил им фотографию: вот, мол, открывается завтра. Вообще по организации было почти идеально всё. Игорь (Игорь Грабузов, актёр театра и кино, друг, внук главной модели художника — прим. ред.) говорит, такой сервис только за границей видел, когда снимался в «Тетрисе» в Англии. Всё сами пишут, сами делают.
А по поводу названия – есть такой обалденный фильм «А теперь не смотри (Don’t Look Now)», я его посмотрел прошлой весной. Он снят в Венеции, там играют Дональд Сазерленд и Джули Кристи. Очень красивый по музыке, по операторской работе, по картинке, по сочетанию чего-то мистического и абсолютно бытового. Когда мы встретились на сборке выставки, организаторы попросили название, дали пару дней. Мне хотелось сделать игру слов, придумал что-то вроде «Вся жизнь впереди позади». Игорь вышел покурить, вернулся и говорит: «А теперь не смотри», и — всё. Оно.
Ты был в Венеции?
Да, как раз весной. Я ещё прочитал, что в Венеции после восьми на улицах никого нет. Думаю, ну что за бред, это же популярный туристический город, не может быть такого. И действительно – почти пустынные улицы. Всю ночь ходил по местам, где снимали фильм, расклеивал наклейки со своей картиной с бабушкой в гондоле. Она сейчас выставляется в Эрарте, называется «Время на моей стороне (Time Is On My Side)».
В одном из разделов выставки есть несколько тревожных апокалиптических картин, которые будто выбиваются из общего беззаботного «вайба»; расскажи про них.
Вообще в идеале я представлял, что весь этот зал должен быть лазоревым и блестящим. Когда мы первый раз выставляли картины, я сделал так, что, когда заходишь, видишь только голубое. Но по поводу некоторых картин организаторы переживали, что их могут не допустить. Когда мы делали выставку в Москве, мне там почти ничего не разрешили вывешивать, потому что галерея находится в «красной зоне» вокруг Красной площади, и я впопыхах за месяц писал новые картины, чтобы моя выставка не состояла из одних бабушек и дедушек. Здесь же некоторые картины просто убрали подальше от входа, и организаторы разместили в этом же зале картины из «пионерской» серии.
Одна из твоих частых моделей это… Пятачок. Расскажи, как так получилось?
В детстве у меня было два любимых героя – Тигра и Пятачок. Я себя всегда относил ближе к Пятачку, а хотел быть Тигрой. Потом, когда я пошел в театральную сферу, это немного поменялось: меня «растеребило», и я смог выпускать своего внутреннего Тигру. Я долго выбирал себе Пятачка: в магазине их было штук тринадцать, я разложил их на полу, смотрел всем в глаза, и выбрал в итоге одного. В 2019 году я впервые летел на самолете, очень переживал, взял его с собой – и стало не так страшно.
Спустя год после того, как он у меня появился, родилась моя племянница. Она очень скромная, и когда мы приезжали все к родителям, она могла часами просто сидеть в кресле и ни с кем не разговаривать, только на ушко с мамой. Я зашёл, достал Пятачка (достаёт), он вот так сел рядом с ней (сажает) и говорит: «Здорово!» И племянница ему прямо в глаза смотрит и говорит: «Привет!». И всё, и пошел контакт. Я с ней пытаюсь поговорить сам, она косится – нет, только с ним. И потом с ним начала вся семья постепенно разговаривать. Теперь он ходит на все выставки, ездит со мной везде: мочил ножки в Атлантическом океане, падал пятачком в песок у Индийского океана. Почти все места на моих картинах существуют в реальности, многие взяты из моих путешествий.
В этой экспозиции выставлены четыре работы в стиле игральных карт: валеты и дамы. Это вся серия?
Да, их всего четыре карты, четыре масти. Серия называется «Бабушки и внуки», там мы с Игорем и наши бабушки. У меня в детстве были такие карты в школе, назывались «Ангелы и демоны». Они тоже были «перевёртыши», с двух сторон один и тот же человек. С одной стороны, например, сидел чиновник с телефоном; переворачиваешь, а у него там чемодан с деньгами. Для прошлой выставки в Москве нужно было резко что-то придумать в тему названия «Возрастные ограничения», соединить молодость со старостью. Пришла в голову идея с картами.
Ко мне в гости как раз приехала бабушка. Ей через неделю будет 84 года, она до сих пор держит сад в Верхней Туре, ухаживает за ним. Нарисовал её леечку, луковку — а с другой стороны картины поместил её же образ в молодости с какого-то новогоднего карнавала. На «моей» карте с одной стороны я с Пятачком, а с другой — с разбитыми розовыми очками. Грабузова изобразил игроком и кутилой, а стариком — с таблетками и клизмой. Он тогда был на съёмках, а я ему звоню и говорю: «Я не могу перестать тебя уродовать, это так приятно!» (смеётся) Сложнее всего было с его бабушкой, потому что не было её фотографии в молодости в таком ракурсе, и пришлось выдумывать.
«Старость – несправедливый процесс. Внутри мы не стареем. Это драматично. Это надо как-то принять. Ты дряхлеешь, становишься усталым. Но в тебе горят те же страсти. Стареет только твоя оболочка».
Расскажи, пожалуйста, про его бабушку, твою главную модель серии «Знаменитый песочный плащ».
Её звали Мунира Умяровна, но с моей лёгкой руки она стала «Умеренной», потому что как-то раз мне было сложно полностью произнести её имя и отчество. Все так и стали её звать.
Мы с ней познакомились почти шесть лет назад. Её первый день рождения, который я с ними справлял, был юбилей – 85 лет. Я решил, что мы с бабушкой пойдём на квест — и мы пошли грабить банк. Правда, он ей, видимо, слишком напоминал по антуражу отделение, в которое она пришла квитанции оплачивать (смеётся).
Потом мы сходили в VR-клуб, а уже позже я сводил туда же свою бабушку. Ей надели очки, я говорю: «Что ты держишь сумку, давай сюда», она мне: «Нет, я возьму её с собой». Эта сумка потом стала появляться на каждой картине из этой серии: плащ и бабушка — Игоря, сумка — моей бабушки. И на последней картине раскроется, что же было в сумке всё это время.
Одной из первых я написал картину, где Мунира Умяровна сидит в электричке, и тогда ещё не думал, что это будет серия. Мы тогда часто ездили к ним на дачу, и она сидела напротив меня. Она была удивительно кинематографична, фотогенична. Где-то появляется – и сразу у меня в голове картина.
Из этой серии меня очень впечатлила картина «Помоги мне», я долго у неё простояла. Бабушка такая сильная, решительная на всех других картинах – а здесь такая беспомощная…
Когда я написал две первые картины – с VR-очками и в электричке, – я решил, что буду делать целый цикл. Мунира Умяровна снималась у Игоря в фильмах, в зале с её портретами в видеофрагментах мелькает пара кадров из них. Я начал мыслить сериалом; каждая картина – это серия, и к ней саундтрек. Всё начинается с «Гнезда» – так Игорь в шутку называет их квартиру на Литейном. В моём представлении у каждой картины есть свой саундтрек, и для этой он взят из «Простой истории» Дэвида Линча.
Дальше все части можно так или иначе миксовать, но у меня есть своё представление о порядке, в котором их нужно смотреть. Картина с тоннелем — моя любимая, это центр всего. В этом вся она – решительно, энергично отправиться в какую-то непонятную чёрную дыру. Пока бабушка была жива, последней была написана картина, где она на палубе. От каких-то образов я отказался, а эскизы долго вынашивались, до идеала. Пока в голове нет идеала, лучше не начинать.
«Помоги мне» выстраивалась долго, и она не должна была быть с таким настроением. Фотографию Муниры Умяровны к ней я сделал за две недели до её смерти, и у неё было уже сильно изменённое лицо, такое потерянное. И у меня всё сложилось – и когда-то увиденное мной серое побережье Атлантического океана, и эти падающие зонтики. Как будто она энергично к чему-то шла-шла, смелая, решительная, пришла – и не успела. Всё развалилось. Там в уголке картины можно увидеть две фигурки и одну маленькую. Я говорю: Игорь, это ты и я, и кот. Мы ходим и ищем бабушку.
«Я мечтаю о выставке всей серии, как только она будет готова. Выставке-сюрпризе для героини».
В описании выставки сказано, что среди работ можно встретить портрет Удо Кира. Расскажи, пожалуйста, почему Удо Кир? Тебя привлекла его фактура?
Знаешь, как странно – я сейчас читаю статьи, где написано, что он есть на выставке. А его там нет! Мы с ним вживую познакомились на фестивале «Последние к человеку», где он был председателем. Я накануне встречи написал его портрет — и точно знаю, что он висел у него на кухне.
Если из всех этих выставленных картин выбирать, с какой из них ты сейчас больше всего резонируешь по жизненному состоянию?
Не знаю, почему, но меня уводит на свиные головы (картина «Rotten Vow» – прим. ред.). Я люблю разные интерпретации, но очень чётко понимаю, что взять любую мою картину, и будет видно – каждая из них выросла из какого-то комплекса, какого-то страха, личной боли. Даже картины с мальчишками отражают детские переживания. Ведь были более активные сверстники, молодые люди, а тут ты – такой «Пятачок». А хочется быть тоже там, с ними. Картина «Supremacy» про это: кто-то наблюдает, кто-то ждёт, кто-то коряво пытается прыгать, а кто-то летит.
После того, как меня «сломали» в академии и заставили писать только грустное о грустном, первой значимой картиной для меня стала «Борьба». Я всегда на неё смотрел, когда становилось тяжело и одолевали мысли: кому вообще это нужно, что ты сидишь тут рисуешь.
Есть творцы, которые называют себя рабами своего искусства. Есть те, кто говорит, что они создатели, боги. Как бы ты описал своё отношение с твоей творческой составляющей?
Я вижу свои картины в голове, и мне необходимо их оттуда «выгрузить». Конечно, в воображении рисуется идеальный вариант. Когда ты делаешь эскиз, ты что-то теряешь. Когда ты переносишь это на холст, ещё что-то теряется. И получается такая убогая версия того, что там, в голове, изначально. Но становится легче, как будто рюкзак сбросил.
Единственное, что было написано на заказ – это серия со скульптурами. Она задумывалась, как цикл из пяти картин, а потом оказалось, что их нужно было восемнадцать. И это было нарисовано «на поток», хотя изначально эта серия тоже шла искренне, от сердца. Ты живешь, в тебе копится опыт, копятся картинки, они вспыхивают, их много и они красивые, ты сам на них любуешься. Они как маяки.
«Моя цель в живописи – на основе собственных переживаний воссоздать на холсте моё самое трепетное, самое сокровенное понимание сюжета, вселяющее в меня самое сильное ощущение. Моя особая связь с этим сюжетом и моя предвзятость определяют то, что выходит в результате».
